Deprecated: mysql_escape_string(): This function is deprecated; use mysql_real_escape_string() instead. in /home/xweb.com.ua/xweb.com.ua/engine/classes/mysqli.class.php on line 162 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/xweb.com.ua/xweb.com.ua/engine/classes/templates.class.php on line 72 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/xweb.com.ua/xweb.com.ua/engine/modules/show.full.php on line 243 Deprecated: preg_replace(): The /e modifier is deprecated, use preg_replace_callback instead in /home/xweb.com.ua/xweb.com.ua/engine/classes/comments.class.php on line 174 Гинунгагап » XWEB.COM.UA
» » Гинунгагап
Гинунгагап
streetcat 31-03-2008, 01:08
В мутное межсезонье, присыпавшее пустоту крошевом небесного мусора, она выходит из общаги в истерически алой куртке. Головенка торчит из капюшона маковым пестиком, ядовитое молочко сочится из-под ресниц.
Царапина тропы, словно в сказке про Алису, дыбится, оказывается поперек. Она растеряно балансирует на краю, а потом идет по бездорожью через вузовский парк.
Спасают тома, перегруженные латынью, космическими комиксами человеческой плоти.
Спасает спортзал с его мускульной болью. Спасает травма кисти, обернувшаяся подкожной ягодой: то с вишню, то с чернику, то спящая, то ноющая.
Спасает халат с завязками на спине, обманывающий моду, намекающий на ипритовую войну, госпиталя, замороченные эфиром, сестер милосердия в монашеских косынках.
Она цепляется за все это с усердием, шарит в липкой пыли прошлого, нащупывает будущее. Она делает все, чтобы обмануть, победить центростремительный вектор, уносящий в водоворот первой потери.

В мутное межсезонье запотевшие окна в пустой квартире словно затянуты рисовой бумагой. На рассвете он рисует на стекле летящую женщину.
Он благодарен туману, закрывающему перспективу сталинского квартала, его колодцев, в которых каждый звук расходится кругами. Он благодарен запотевшему зеркалу в ванной – уже три месяца бреется на ощупь, только бы не видеть театрального, ничуть не изменившегося лица. И особая благодарность домработнице, распихавшей в кладовой женские и мальчишеские вещи – до последней шпильки и поношенных кроссовок.
«Все проходит», - медитирует он, перешагивая лужи у институтского крыльца.
«Все проходит», - здороваясь с кафедральными работниками, ловя сочувствующие взгляды мужские и сочувственные женские.
«И это пройдет», - кивая новой группе третьекурсников, дорвавшейся до хирургии – ручной, эффектной, божественной работы.

- Вам не кажется, что вы берете на себя слишком много?
Парень не хамит, но провоцирует.
- Хирург берет на себя функцию Бога, создавшего человека по образу и подобию своему. Вы вносите правки в Его работу. Вы грубо, железом вторгаетесь в человеческое тело – это грех!
Хочется напомнить демагогу, что душещипательные беседы надо вести на кафедре деонтологии у доцента Орлова. Здесь – не место, здесь работать надо.
Но он видит группу – тревожные глаза, кто-то шипит на зарвавшегося студента. Все они ждут - что скажет профессор Шведов, баловень судьбы Шведов, любимец женщин Шведов? Говорят, у него горе - красивое, как в индийском кино, по-своему, по-шведовски заслуженное. Размазала беда старика Шведова или прежним остался?
Не смотрит на профессора и ничего не ждет только девчонка в допотопном халате. Такие не носили уже его ровесницы в 60-х – халат похож на смирительную рубашку, с задней застежкой. Рискованный фасон – не скрыть ни одного изъяна. Но эта может себе позволить – он заметил.
Девочка совсем не смиренная – напряженно смотрит в окно, задрав подбородок, жесткий кулак скулу подпирает. А на запястье у нее… Вот она, палочка-выручалочка для профессора Шведова.
- Вы. Да, да, подойдите, пожалуйста.
Он держит в руке тонкую кисть и показывает группе гигрому – опухоль рядом с анатомической табакеркой. Подкожная ягода убегает от профессорского пальца.
- Хирургия иногда считается с Богом. Можно и без скальпеля обойтись.
Это он мальчишке-провокатору говорит, а смотрит на девочку.
- Прижмите ладонь к столу. Хорошо. Есть в группе молодой человек, который вам нравится?
Она серьезно отвечает Шведову:
- Нет.
Профессору становится неловко.
- Тогда ни на кого не смотрите, просто отвернитесь. И ничего не бойтесь.
- Я не боюсь.
Какая суровая девица. И трогательная – отвернулась, наклонила голову, позвонки на шейке торчат. Профессору отступать некуда. Он берет тяжелый учебник «Общей хирургии» и плашмя бьет по запястью.
Вскрикивают все, кроме сердитой пациентки, она - бледнеет и молчит. Гигрома лопнула, бескровный фокус удался, провокаторы посрамлены и бежат, аудитория рукоплещет, профессор Шведов на белом коне.
Можно было и промолчать. Но он заискивает перед девчонкой:
- Видите – без крови, быстро и почти не больно. Правда?
Она пронзительно смотрит на Шведова и произносит запретное:
- Правда. Так бы и умереть однажды.

Сыну не было больно, он это знает точно. Сыну было спокойно, тепло, уютно в просторной машине. Он с младенчества любил комфорт, перед сном взбивал подушку, звал маму почесать спинку, папу – прочитать сказку. «Скандинавские мифы» - любимая книжка. Он радовался: «Папа, «Игорь» – это северный ветер! Мама Инга и папа Олег – у вас тоже скандинавские имена!». Он долго заучивал слово «гинунгагап», пробовал на вкус, на звук, наклонял голову, как щенок – слушал. Его не напугало бездонное ничто.
Через месяц после лечения у известного нарколога-киргиза сын взял со стоянки машину и уехал за город. Там его и нашли – на светлых сиденьях, накрытого пледом. Он даже ампулы аккуратно сложил в пакет и написал записку, вежливый героиновый ребенок. «Все равно вы однажды захотите моей смерти. Лучше сейчас. Может, примут в Вальхаллу».
И нарисовал компьютерный смайлик.
Жене было больно, он это знает точно. Не от падения с четвертого неформатного сталинского этажа, не от хруста костей, деликатно приглушенного плотью. Это всего лишь финал нараставшего страдания, с которым ей пришлось справляться в одиночку. Девять дней после похорон она выдержала. Сухими губами брала с шведовской ладони таблетки, спала в заношенных тряпках, ела, роняя куски под стол, низко, глухо выла за стеной.
Шведов жил в кабинете. Он знал, что должен быть рядом, но не с этим неузнаваемым существом. Шведов был занят: долгие девять дней вспоминал беременную жену – ее подвижный живот, распухшие губы, беспричинные слезы. Он помнил, как мохнатая безжалостная страсть, обитавшая в паху, висевшая на хвосте спинного мозга, вдруг взмахнула робкими цыплячьими крылышками, взлетела, заскулила под ложечкой, обняла сердце. Тогда Шведов не выпускал жену из поля зрения. Он не мог потерять ни мгновенья из эволюции прекрасного уродства, преобразившего юную женщину, он выпил все сладкие слезинки из милых, затуманенных материнством глаз, он держал ее над тазом, когда она содрогалась от пустой мучительной рвоты, он прижимал к себе их обоих – таких слабых, таких родных – свою женщину и свернувшегося в ней большеголового котенка.
Беременную жену Шведов любил. Все остальное время хотел, но дольше - не хотел. Хотел – других. Не любил никого. Уйти – никогда не представлялось возможным в память о девяти месяцах глупого счастья.
Девять дней после смерти сына Шведов прощался с женой. Он ничем не мог ей помочь, и себе тоже. Гигунгагап. Бездна. Жена сорвалась. Он остался.

Она разглядела профессора только после удара. Рефлекс на боль. Так расстрельные в падении оборачиваются в сторону выплюнувшего пулю ствола.
Мутное лицо Игоря лекалом легло на отцовскую острую красоту, но текло, проигрывало юношеской слабостью. Совершенный Шведов-старший накрыл ноющую руку ладонью, удержал, как птенца. Он смотрел на нее, как на всех своих больных – окутывал медовым сиянием, покоем, силой.
Игорь, слабый Игорь, которому оставалось жить сутки, смотрел на нее совсем иначе – словно в бездну. И слушал, наклонив голову к плечу, как бездомный щенок.
- Ты должен был мне сразу рассказать. Наркомания неизлечима, а я здорова. Прости, ничего не получится.
Она в этот момент была горда своим убийственным здоровьем, смертельной свежестью.

На втором занятии Шведов привел группу на операцию, а серьезную девочку позвал в кабинет. Трогал припухшее запястье, перемывал косточки теплыми пальцами. Потом признался:
- Я не стал при группе уточнять. Гигрома лопнула, но может появиться снова. Тогда придется оперировать.
- Зачем? Вы еще раз – книжкой… Или кирпичом.
Шведов отвел глаза и попытался шутить:
- Мне не надо было устраивать показуху, но ты же стойкая. Это сразу видно.
- Значит, вы вправе делать со мной все, что хотите.
Начало фразы, ее ирония и холодок - оборвались, утонули в последнем слове. С Шведовым произошло то, что должно происходить: беглый взгляд снизу вверх - от кончика туфельки до строгой стоечки халата, наглухо скрывающего… Да ничего не скрывающего. То, о чем еще минуту назад не думал, не знал, не мог представить, как на блюдечке с голубой каемочкой - горячим вызовом, зримыми деталями, соленой волной пронеслось в сознании.
Руку протяни и возьми эту гостью из будущего - после трех месяцев метания в сталинской клети, много раз просчитанной перспективы паденья, дуэта потусторонних голосов, предлагающих панацею от одиночества…

- Почему ты не рассказала?
Приплыли. Хватит прислушиваться к нежной новорожденной боли. Надо подняться, сложиться перочинным ножом и ответить на вопрос. А что ответить? Правду? Так и сказать: «Понимаете, профессор, все должно было получиться с Игорем, все к тому шло, летело. Но поскольку я нечаянно убила вашего сына, меня по инерции вынесло на вас, как на встречную полосу. Думала, это будет так, словно Игорь жив и я ни в чем не виновата…»
- Я бы сдержаннее себя вел. Мне и в голову не пришло…
Ему и в голову не пришло. Ему не нужна правда. Она чувствует облегчение и трусливую радость.
- Зачем ты это сделала? – закуривая, не унимается профессор Шведов. – Мне скоро шестьдесят. Что я могу тебе дать? «Пятерку» по хирургии и без меня получишь. Деньги? Ну, это можно. Статус? Зачем?
Она набирается сил и поворачивается к нему с нежнейшей улыбкой.
- Кто же, если не вы – быстро, без крови и почти не больно. Мне нужен был опытный мужчина – только и всего.
Он верит ей легко и необратимо. Девочка чувствует, как спадает напряжение, как выдыхает, расслабляется этот красивый жесткий человек.
- Ну, раз так, я могу научить тебя любить. Хочешь?
- Я плохая ученица.
- Посмотрим. Через пару дней продолжим - обстоятельно, вдумчиво, со вкусом…
Когда она стоит в дверях в своей дурацкой курточке, он говорит назидательно, по-отцовски:
- Красный – не твой цвет. Холодные оттенки – трава, бирюза, молочный белый. А вот ретро-халат тебе идет удивительно. Откуда ты, девочка – из прошлого или из будущего?

В мутное межсезонье настоящее так быстро становится прошлым, что забывает свои истоки - будущее.
Каждый раз, когда она вытягивается в струну на тахте в кабинете Шведова, реальность стремительно исчезает. Остается страсть мертвого мальчика, перетекающая в умирающего мужчину. Она замечает в Шведове все новые следы распада. Жизнь, которую мириадами аргонавтов отправляет Шведов в плаванье по ее соленому телу, отнимает у него день за днем, неделя за неделей.
Она не может это остановить и уже не надеется поймать настоящее.

Мальчик похож на Шведова, если бы не светлые волосы и прозрачные глаза. Он просыпается среди ночи и долго смотрит в темноту. Отец переживает, старается отвлечь ребенка музыкой, сказками.
Мальчик равнодушен и к тому, и к другому. Чтобы заснуть, ему довольно прикосновения маминой руки.
Он уже знает: эта женщина побеспокоила его, вызвала из небытия, как северный ветер.
Но он совсем маленький и не понимает – зачем.

(c) Мандала


, . .

 
 (: 3)
 1373
#1 : qalayn
 



:
: 14.09.2008
Классненько.

 
 
: 0 | : 1    
 
 
 
100 .